Медицинские переводы японского языка в Израиле

В издательстве АСТ вышел роман «Благородный детектив из Токио» японской писательницы Идзуми Аидзава в переводе Валентины Барсуковой. Для неё это первая опубликованная книга и важный этап профессионального становления. Валентина — студентка магистратуры МГЛУ по направлению «Художественный перевод, литературные традиции и креативное письмо». 

В интервью Городам Переводов Валентина рассказывает о работе над текстом, особенностях перевода с японского языка, сложностях передачи культурных реалий и своем профессиональном опыте.

Валентина, поздравляем с первой опубликованной книгой! Как Вы впервые познакомились с книгой Идзуми Аидзава «Благородный детектив из Токио» и почему решили взяться за его перевод?

Благодарю за поздравления. И, пожалуй, начну с самого начала. С детства я мечтала стать переводчиком (правда, скорее видеоигр, нежели книг, но тоже ничего), поэтому отправилась получать образование как востоковед, надеясь в будущем углубить свою экспертизу именно в области перевода. Закончив бакалавриат в Новосибирском Государственном Университете по профилю «Востоковед японист-филолог», я думала, что дальше возьму курсы профессиональной переподготовки. Но тогда же летом мне попалась на глаза информация о наборе в магистратуру Московского Государственного Лингвистического Университета по программе «Художественный перевод, литературные традиции, креативное письмо». Прочитав программу, я поняла, что это как раз то, что мне нужно. 

Спустя некоторое время обучения, я в телеграм-канале нашего факультета наткнулась на объявление о поиске начинающих переводчиков с восточных языков, в том числе японского. Так вышла на редактора, которая и предложила мне заняться переводом этой трилогии. Ознакомившись с первой книгой, я поняла, что это достаточно удобный формат для первого опыта в работе: главы-«рецепты» хоть и сплетаются в единый сюжет, при этом весьма камерны. Кроме того, в книге присутствует, скажем так, дух аниме, благодаря чему она меня тоже привлекла. Хоть я и смотрю сейчас аниме в гораздо меньшей степени, чем раньше, некоторые ностальгические чувства у меня проснулись.

В чём, на Ваш взгляд, особенность языка этого произведения с точки зрения переводчика? 

Работа над этим текстом стала для меня уникальным вызовом и огромным профессиональным удовольствием. Язык романа представляет собой сложную, многогранную конструкцию, в которой сплелись сразу несколько лексических и стилистических пластов, и каждый из них требовал особого подхода. Прежде всего, это, конечно, кулинарная лексика, которая в данном случае выступает сюжетообразующим элементом. Концепция «チョイ足し» (тёи-таси) — добавления маленького штриха, превращающего обычную еду в нечто особенное, — стала центральной метафорой всей книги. Собственно, я и остановилась на варианте «маленький штрих», посчитав, что он наиболее точно передает суть легкого, почти волшебного вмешательства в рецепт, без которого блюдо остается пресным. 

Кроме того, необходимо было позволить всем героям звучать настолько по-разному, чтобы и без авторских ремарок было понятно, кто говорит. Во-первых, изысканная, порой даже витиеватая речь дворецкого Риндзо, которая в русском языке потребовала использования более книжной, правильной лексики и сложных синтаксических конструкций, чтобы передать ощущение высокого социального статуса и воспитания. Во-вторых, дерзкая, порой даже граничащая с грубостью, но при этом все еще изящная манера Рихито, который даже со старшими не считает необходимостью общаться на «вы». И в-третьих, это живой, эмоциональный и даже немного просторечный язык Итики, девушки из простой семьи. В ее речи я позволяла себе использовать более разговорные обороты, чтобы подчеркнуть ее происхождение и непосредственность. Но самой большой трудностью и одновременно «фишкой» персонажа стала ее патологическая неспособность врать, из-за которой любая ложь вызывает мощный приступ чихания. Нужно было последовательно и естественно вписать это в русский текст, превратив японское «はっくしょん» (хаккусён!) в узнаваемое и комичное «Апчхи!», чтобы эта особенность Итики стала такой же органичной частью ее образа и для русского читателя.

Были ли в книге слова или понятия, которым очень трудно было найти русский эквивалент? Насколько активно Вы использовали глоссарий во время работы над переводом?

Наибольшую сложность вызвали понятия, которые либо вообще отсутствуют в русской культуре, либо требуют развернутого контекста для правильного понимания. Яркий пример — блюдо «茶漬け» (тядзукэ). В тексте Итика готовит его с целой «стеной» из нори, и мне нужно было не просто назвать его «рис с чаем», а передать всю гастрономическую и эстетическую суть. В итоге я использовала транслитерацию «тядзукэ», сопроводив ее кратким пояснением при первом появлении, чтобы читатель и запомнил название, и представил себе это теплое, уютное блюдо. К слову, благодаря тому, что Рихито в силу своего аристократического образа жизни ел не так уж много «простых» японских блюд, Итика почти каждый раз достаточно подробно поясняет ему состав. Эта особенность позволяет не делать сноски на каждое непонятное слово (что заметно нарушало бы ритм), а органично вписывать пояснения в повествование.

Другой пример — «七味唐辛子» (ситими тогараси). Возможно, сейчас я бы оставила транслитерацию, так как по такому названию эта приправа в целом ищется в интернете, и читатель может с легкостью узнать о ней побольше при желании. Но на момент перевода книги я решила пойти по пути объяснения на месте, поэтому в тексте закрепился вариант «Смесь "Семь пряностей"», который сразу дает представление о составе и функции приправы. 

Для специфического ингредиента «塩辛» (сиокара) я применила комбинированный подход — «соленые кальмары сиокара», чтобы, с одной стороны, объяснить продукт, а с другой — сохранить японский колорит. 

Что касается глоссария, он был моим незаменимым инструментом. Я заносила в него не только перевод термина, но и контекст его употребления, чтобы на всем протяжении романа «тядзукэ» не превратился случайно в «суп с рисом», а «соленые кальмары сиокара» сохраняли свое название и связанные с ним вкусовые ассоциации. Глоссарий стал гарантом терминологического единообразия текста.

Что было самым сложным и самым интересным при переводе?

Если не повторяться (потому что передача «аппетитной» атмосферы и постановка голосов героев, пожалуй, и были самыми тяжелыми задачами перевода), то еще сложным моментом для меня была передача витиеватой системы социальных отношений и иерархии, которая в японском языке выражается через грамматику и специальную лексику. Передать на русском разницу между тем, как подчеркнуто вежливо, но с холодком обращается к Рихито его сводный брат Такуми, и тем, с какой грубоватой прямотой с ним же говорит старик Иттэцу, — задача, требующая огромного внимания к деталям. Приходилось искать лексические и стилистические эквиваленты, чтобы читатель почувствовал эту разницу в статусе, возрасте и степени близости персонажей. 

А еще было невероятно увлекательно вместе с Рихито распутывать детективные загадки, видя, как из, казалось бы, незначительных деталей — узел на веревке, пристрастие художника к зеленому цвету, забытая книга с признанием — складывается цельная картина. Осознавать, что твой перевод помогает читателю пройти этот же путь открытий, — это и есть главная магия и главная награда в работе над этой книгой.

Сейчас Вы работаете над новым переводом. Раскроете нам секрет, чего нам ждать в Вашем переводе еще?

В данный момент я пытаюсь не погибнуть под гнетом магистерской ВКР. :D

А если серьезно, то сейчас в работе находится вторая часть трилогии «Детектива». Так что прошу активно поддержать первую часть. Близится конец весны, и это самое подходящее время погрузиться в любопытные рецепты Итики и загадки Рихито, ведь первая часть как раз стартует в мае.

Кроме того, предположительно в июне выйдет детектив «Что ты делал в тот день» (куда более серьезное произведение, затрагивающее тему «идеальной матери и жены») и когда-то немного позже — фэнтезийное приключение «Мой кот — ёкай» (тоже забавная вещь, по духу ближе к янг-эдалту). Единственное, я не уверена, что при публикации эти книги будут называться именно так, даю рабочие названия.  

Telegram-канал Валентины

14 ноября в японском клубе «Мусуби» в Москве прошла уникальная лекция Ацуко Эдзаки «Традиционная музыка в контексте современной японской культуры», где гости смогли услышать не только живые примеры звучания японской музыки, но и увидеть, как её принципы перекликаются с другими сферами искусства — архитектурой, каллиграфией и чайной церемонией. Лекция велась на японском языке с последовательным переводом на русский, и этой важной задачей занималась Глафира Витютнева — магистрантка НИУ ВШЭ по программе «Современное востоковедение», активная участница клуба «Мусуби» и переводчик с английского и японского языков. 

В интервью Городам Переводов она рассказала о подготовке к лекции, о сложностях передачи музыкальных и поэтических нюансов, а также о том, как переводчик может стать проводником культурного диалога между Японией и Россией.

Глафира, расскажите о Вашем участии в качестве переводчика на лекции Ацуко Эдзаки, как именно Вы получили предложение переводить лекции? 

В данный момент я учусь на первом курсе магистратуры НИУ ВШЭ по программе «Современное востоковедение». Также я помогаю с организацией мероприятий японского клуба «Мусуби» в Вышке. У меня большой опыт в изучении японского языка, однако устным переводом в официальном формате мне заниматься ещё не доводилось. Поэтому эта возможность показалась мне очень привлекательной!
Ацуко Эдзаки — настоящий профессионал в мире музыки. Я переводила её лекции два раза. В первый раз я переводила с английского на русский. Лекция была посвящена музыке Дзё Хисаиси в фильмах Хаяо Миядзаки. К ней я практически не готовилась, поскольку владею английским на высоком уровне. Кстати, у меня есть музыкальное образование, поэтому многие термины были мне знакомы и не требовали дополнительного объяснения. (ссылка на мероприятие)

Затем состоялась лекция по теории музыки, где Ацуко Эдзаки сравнивала японскую и западную традиционную музыку. Она объяснила, что в традиционной японской музыке,«Хоогаку» звук «растёт, как дерево», — по вертикали. Он начинается постепенно, с большим вниманием к форме, а высшее мастерство заключается в «неидеальном совпадении», когда инструменты вступают хаотично. Благодаря этому слушатель одновременно переживает несколько временных пластов, что даёт ему свободу воспринимать музыку со стороны; не имеет значения, с чего начинать слушание. А в традиционной западной музыке, напротив, все инструменты вступают одновременно. Звук продолжает своё движение по горизонтали. Такая музыка захватывает слушателя, и он оказывается внутри неё. Основываясь на этой концепции, Ацуко Эдзаки сравнивала и другие формы искусства: архитектуру, театр... Это такие простые, но гениальные параллели, о которых я бы никогда не задумалась самостоятельно!

Глафира, как Вы готовились к последовательному переводу лекции Ацуко Эдзаки? Какие аспекты темы требовали наиболее глубокого погружения?

К этому разу я готовилась основательно. Ацуко Эдзаки прислала мне текст лекции на японском, что позволило мне заранее ознакомиться с материалом, изучить все концепции и сложные музыкальные термины. Мне было особенно интересно узнать названия японских традиционных инструментов, а также поэтичные выражения, которые японцы используют для передачи чувств во время прослушивания музыки. Поскольку это был мой первый долгий опыт последовательного перевода с японского языка, я немного волновалась в начале. Однако отличная подготовка помогла мне — волнение ушло, как только я начала переводить.

С какими лингвистическими или культурными нюансами Вы столкнулись во время перевода? Были ли моменты, которые Вы считаете особенно сложными для передачи на русский язык, ведь музыкальная терминология и описания звуковых явлений — это всегда особый вызов?

Конечно, японский сильно отличается от русского, и многие слова и выражения не имеют прямого аналога. Стоит отметить, что я также преподаю иностранные языки, поэтому мне несложно объяснить что-либо, используя разные описательные слова и ассоциации. Мне очень нравится эта особенность перевода в сфере искусств — возможность передавать смысл не «сухо и прямо», а с помощью интересных и понятных сравнений. Ацуко Эдзаки знает русский совсем немного, конечно, она не проверяла мой перевод, но, думаю, она была во мне уверена!

Последовательный перевод требует высокой концентрации. Как Вы выстраивали свою работу в реальном времени, чтобы сохранить точность и при этом удержать интерес аудитории? Были ли у Вас заранее подготовленные термины и выражения, которые Вы согласовали с лектором?

Лекция длилась 2 часа, и я также переводила вопросы от аудитории с русского на японский. Что касается высокой концентрации, то я как человек, который учит японский достаточно давно, могу сказать, что сидеть два часа и слушать японскую речь — для меня лишь разминка перед полноценным занятием.

В будущем мне, конечно, хотелось бы участвовать в похожих проектах, а в идеале я мечтаю когда-нибудь попробовать себя в роли синхронного переводчика!

Telegram-канал Глафиры, посвящённый Японии и интересу к ней: @glafirajapan

Японский клуб «Мусуби» НИУ ВШЭ

Недавно на RuTube-канале «Точка Культуры» состоялся эфир «Слова из Петербурга в Японию и обратно», посвящённый книгам и переводческой работе Анаит Григорян — петербургской писательницы и переводчицы с японского языка. Её романы «Посёлок на реке Оредеж», «Осьминог» и «Смерть знает твоё имя» давно полюбились читателям, а переводы знакомят российскую аудиторию с современной и классической японской литературой. В разговоре Анаит поделилась историей своего творческого пути, рассказала о принципах работы с текстами и о том, почему для неё так важна аутентичность перевода.

Анаит, как возникла идея провести эфир, посвящённый Вашему творчеству и переводческой деятельности? Что для Вас было важно донести до слушателей?

Ко мне обратилась Наталья Балабанова, заведующая Библиотекой им. В. Г. Короленко («Многоэтажка») в Нижнем Новгороде, где в прошлом году у меня была очень тёплая и яркая встреча с читателями в рамках Литературного фестиваля имени Максима Горького. Обычно меня просят побольше рассказать о моей собственной литературной работе, но я предложила поговорить и о переводах, поскольку, как мне кажется, это тоже интересно читателям. На любых таких встречах для меня важнее всего искренне и исчерпывающе ответить на вопросы ведущего. Если я что-то люблю и хорошо знаю, всегда здорово поделиться этим с другими, потому что для кого-то из слушателей это может оказаться таким же важным, как для меня.

Почему именно японский язык? Что в нём Вас заинтересовало с профессиональной точки зрения — структура, культура, способы выражения мысли?

Мне кажется, на такой вопрос не может быть «практического» ответа — по крайней мере, в моём случае. Я никогда не думала, что буду изучать японский язык, работать и дружить с японцами, переводить японскую литературу и писать книги о Японии. На встречах и интервью меня часто представляют как «востоковеда» или «япониста». Если у меня есть такая возможность, я стараюсь опровергнуть эту информацию, поскольку у меня нет диплома Восточного факультета, и я не являюсь профессиональным переводчиком с японского языка.

По своему первому высшему образованию я биолог, кандидат биологических наук, а по второму – действительно филолог, но не японист, а американист, и моя специальность называется «Литература и культура США». Изначально я знала два иностранных языка на уровне, достаточном для перевода сложной художественной литературы – английский и немецкий, но как бы это получше сформулировать… должно быть, это просто не было моей судьбой, и все мои попытки заняться переводами немецкой литературы не увенчались успехом по самым разным не связанным со мной причинам. Знаете, это как закрытая дверь – можно стучаться в неё или ждать, когда она откроется, но она просто не предназначена для того, чтобы ты в неё вошёл. Справедливости ради нужно заметить, что с американской литературой дела сложились несколько лучше, чем с немецкой, и на «Радио России Санкт-Петербург» вместе с замечательной ведущей, писательницей Александрой Медведкиной мы сделали программу, посвящённую американской литературе и кинематографу, где разбираем литературные и кино-тексты в их связи с историей и культурой.

Вместе с тем, Япония постоянно присутствовала в моей жизни, мне нравится описывать наши отношения фразой «Придёшь домой — там ты сидишь!», потому что параллельно со всем, чем я когда-либо профессионально занималась, японская литература, кинематограф, популярная культура и, конечно же, японский язык постоянно присутствовали в моей жизни, так что в конце концов много лет назад моя близкая подруга, которая давно увлекается японской керамикой и искусством икэбана, и мой друг Такада Эйскэ, ныне профессор в Университете Кобе и переводчик моих романов на японский язык, предложили мне пойти на курсы японского языка и посмотреть, что из этого получится. Получилось то, что я буквально с первых двух уроков «загорелась» изучением японского, продолжила занятия и продолжаю их до сих пор с самым замечательным преподавателем в мире и блестящей переводчицей с японского языка Татьяной Шерегедой, которая также сотрудничает с издательствами «Эксмо» и «Inspiria». При этом у меня чувство, что я не изучаю, а «вспоминаю» японский язык, как если бы говорила на нём в прошлой жизни.

Японский язык принципиально отличается от европейских языков не только грамматически, но и тем, что что в нём огромную роль играет графика — та самая иероглифика, которая делает его сложным для восприятия европейцев. Но, если бы у меня была такая возможность, я бы сутки напролёт практиковалась в иероглифике, поэтому, когда меня спрашивают, кажется ли мне японский сложным, я неизменно отвечаю, что сложность изучаемого иностранного языка зависит исключительно от того, насколько нам самим нравится им заниматься.

В реальности редко бывает так, что всё меняется в одно мгновение: обычно всё, чем мы занимаемся, приходит постепенно, органично встраиваясь в нашу судьбу — случается так, что мы не придаём этим изменениям значения или не замечаем их, и даже не можем вспомнить, с чего всё началось. Может быть, в моём случае всё началось с маленького томика рассказов Акутагавы Рюноскэ в советских переводах, который я в детстве зачитала до дыр, а потом проделала огромный окольный путь, чтобы вернуться к ним и прочесть их в оригинале.

Насколько важен культурный контекст при работе с японскими текстами? Приходилось ли Вам что-то адаптировать для русскоязычного читателя — или Вы сторонник максимальной аутентичности?

Я сторонница максимальной аутентичности, мне не очень нравится, когда переводчики «одомашнивают» иностранный текст, делая его нарочито понятным для русскоязычных читателей. «Онигири» — это «онигири», а не «рисовый колобок», «рисовый пирожок» или, как я недавно услышала в старом переводе фильма Куросавы Акиры «Семь самураев», «рисовая лепёшка». Если что-то звучит необычно, это должно создавать в воображении читателя образ, предельно отличный от привычной действительности, а не формировать у него иллюзию, будто на другом краю мира всё устроено примерно таким же образом, как здесь, потому что это не так. У нас разная культура, разный быт, и в этом – огромное поле для исследований и культурного обмена. Если мне нужно что-то объяснить, я делаю в тексте поясняющую сноску.

Больше всего мне нравится сохранять идиоматические выражения, не пытаясь подобрать к ним русские аналоги. Например, я очень люблю присказку «猫に小判» (нэко ни кобан), что переводится как «золотая монета кошке». Имеется в виду, что золотая монета кошке не нужна, и аналогичной присказкой в русском языке может послужить «метать бисер перед свиньями» или такие выражения, как «рыбе зонтик» или «собаке пятая нога». При переводе можно вынести русские аналоги в сноску, но ведь оригинальное выражение звучит гораздо более образно в контексте японского повествования, более «остранённо», если говорить языком русских литературоведов-формалистов, и экзотично. Такой перевод обогащает, обновляет русский язык, «одомашнивание» же, напротив, на мой взгляд, обедняет оригинальный текст.

Как Вы выбираете тексты для перевода? Это чаще заказ, инициатива издательства или Ваш личный интерес?

Я стараюсь переводить только то, что интересно мне самой, и мой первый и на сегодняшний день главный перевод, роман «Лето злых духов убумэ» писателя Нацухико Кёгоку, я предложила издательству «Inspiria» именно потому, что хотела открыть этот классический текст, оказавший огромное влияние на жанры хонкаку-детектива, мистического детектива и триллера в Японии, для русских читателей. Переводы не являются моей основной литературной работой, поэтому инициатива обычно исходит от меня, но я также с радостью принимаю необычные переводческие проекты от издательства.

Как работа с японскими авторами влияет на Вашу собственную прозу? Чувствуете ли вы, что это обогащает Ваш писательский язык и мышление?

Я бы так не сказала, поскольку собственная литературная работа и переводческая — это два разных мира, которые требуют разных навыков, практически не пересекаются, и, к сожалению, один человек не может постоянно пребывать в обоих этих мирах, потому что каждый требует полной самоотдачи. Когда я работаю над переводом, мне всегда нужно некоторое время, чтобы услышать и настроиться на голос автора, отвлечься от собственного стиля и переключиться на чужой. Невозможно делать перевод сложной книги и параллельно писать что-то своё — по крайней мере, у меня так никогда не получалось. Разумеется, авторы, которых я перевожу, многому меня учат, но в основном они дают мне читательский опыт и помогают совершенствоваться в японском языке, нежели как-то меняют мой стиль или помогают находить темы для моих собственных историй.

Страница Анаит в издательстве: https://eksmo.ru/authors/grigoryan-anait-surenovna-ITD32835/ 

Страницы авторов, которых переводила Анаит: Исака Котаро, Кёгоку Нацухико

Анна Рева — востоковед, переводчик с японского, сопровождавшая как японских министров, так и российских губернаторов, основатель онлайн-школы «Икигаи». Её проект «О Японии со вкусом» — не просто о культуре, а о глубоком уважении, любви и внимательном взгляде на японские традиции и реалии.

6 июля в музее «Келломяки-Комарово» Анна прочитает открытую лекцию, посвящённую японскому театру — явлению одновременно древнему и до сих пор живому. Города Переводов поговорили с ней о том, почему театр стал важной частью её профессионального и личного пути, какие сложности подстерегают переводчика за кулисами Кабуки и чем спектакли театра Но могут удивить даже подготовленного зрителя.

Ваш проект «О Японии со вкусом» — не просто о культуре, но о её глубоком понимании. Как театр стал одной из важных тем, которые Вы освещаете?

Здесь, конечно, огромное значение имеет моя личная история, потому что в околотеатральных проектах соединились две мои большие страсти — театр и японский язык. Переводческая работа связана с японским языком, а театральная — с моей семьёй и детством. 

Я театральный ребёнок. Я выросла за кулисами театра имени Комиссаржевской, где с момента окончания Театрального института на Моховой и до последнего дня служил мой папа. Поэтому, естественно, когда меня не с кем было оставить, папа брал меня с собой на работу. Спектакли заканчивались поздно и я часто засыпала на полках реквизиторского цеха или на диванчике в папиной гримёрке. До сих пор Театр Комиссаржевской — это огромная и важная часть моей жизни. У меня много друзей оттуда.

А мои бабушка и дедушка — народные артисты РСФСР. Дедушка снимался ещё у Эйзенштейна, а бабушка царила на сцене Александринского театра. 

Поэтому всё, что связано с театром, — это моё родное и любимое. Когда в театральных проектах требовался перевод с японского, я чувствовала себя как рыба в воде. И лекция, посвящённая японскому театру, появилась не случайно.

В Петербурге есть замечательный проект «Театральная вешалка» Георгия Цицишвили. Мы давно знакомы, и он попросил меня сделать анализ спектакля, поставленного японским режиссёром Мотои Миурой в БДТ по «Преступлению и наказанию» Достоевского. Спектакль настолько своеобразный, не всегда понятный даже искушённому театралу, что нужен был японоведческий комментарий.

Мне посчастливилось работать с Мотои Миурой, правда, не в качестве переводчицы во время постановки, а раньше — когда Андрей Могучий пригласил его, своего давнего друга, провести режиссёрскую лабораторию для студентов. В течение почти двух недель я переводила на этой лаборатории. Это было невероятно интересно: Мотои Миура рассказывал о своём творческом пути, методе, опыте. И когда я потом посмотрела спектакль «Преступление и наказание», мне было многое понятно и близко — и я могла этим поделиться. Но просто анализа спектакля было недостаточно. Нужно было рассказать зрителям, «откуда ноги растут»: о театре Но, о Кабуки — чтобы они поняли многослойность спектакля и его культурные отсылки. Только тогда становилось ясно, почему он был поставлен именно так и какие японские театральные традиции в нём отразились.

Вы не раз работали переводчицей во время гастролей театра Кабуки и других японских трупп в России. С какими трудностями сталкивается переводчик в такой специфической сфере, как театральное искусство?

Опять же повторю предыдущий ответ: мне не было трудно, я в театре как рыба в воде. Я знала все названия театральных помещений, осветительных приборов, понимала, кто за что отвечает: костюмеры, пастижёры, реквизиторы, у кого ключи от гримёрок… У меня мощный театральный бэкграунд, поэтому мне было совсем несложно.

А вот моим переводчикам, которые были в театре только как зрители и ни разу не были за кулисами, приходилось тяжело. 

На гастролях кабуки работало шесть переводчиков, и моим коллегам было сложно не из-за лексики — любую лексику можно выучить за пару дней. Сложность была в ориентации: японцы могли задать конкретный вопрос — где что лежит, куда идти, кто за что отвечает — и нужно было быстро понять ситуацию. Это не столько вопрос языка, сколько контекста.

Как мне, например, тяжело было переводить на заводах — я не имею отношения к производству, мне сложно сразу сориентироваться. Так же и в театре: без знания закулисной жизни переводить трудно.

Что касается более творческих переводов — например, когда приезжал современный японский балет Noism, я переводила на пресс-конференциях, — вот это было действительно сложно. Собирались знатоки балета, журналисты из профессиональных изданий. Они задавали японскому режиссёру-постановщику тонкие, философские вопросы: что Вы хотели сказать той или иной сценой, к чему отсылает тот или иной образ. Это были неожиданные, многослойные вопросы, и к ним невозможно было подготовиться. Требовалось не только знание японского, но и глубокое понимание балета. И хотя я часто переводила на балетных мастер-классах, в том числе в Вагановке, эти пресс-конференции были для меня даже сложнее, чем переводы в театре на репетициях. 

Чем отличается восприятие японского театра российским зрителем от восприятия японским? И какова здесь роль переводчика?

Если говорить о традиционных японских жанрах — Но, Кабуки, Бунраку — то неподготовленному российскому зрителю будет тяжело. Кабуки — жанр яркий, музыкальный, с песнями и танцами, он проще для восприятия. А театр Но без подготовки понять практически невозможно. Не боюсь преувеличить, но через пять минут просмотра уже «взрывается мозг». Буквально вчера моя ученица, давно живущая в Японии, с отличным знанием языка и университетским образованием, впервые попала на спектакль театра Но — и не выдержала, ушла. Это очень специфическое искусство, требующее огромной подготовки. Можно сравнить с органным концертом для человека, далёкого от классической музыки. Если на оркестровом концерте интересно наблюдать за музыкантами, то на концерте органной музыки — только за органом. 

Театр Но требует знания не только сюжета, но и языка жестов, масок, костюмов, символики предметов, специфической музыки, манеры речи. Даже японцам он даётся с трудом — а иностранцам и подавно.

Кабуки, как я уже говорила, проще. Но и там желательно знать сюжет. Причём дело даже не в переводе: пьес в театре Но — ограниченное число, около 250, и новых не пишется. Есть переводы, но это тот случай, когда сам текст — треть, а остальное — комментарии переводчика, историка, литературоведа. Потому что просто перевести слова — недостаточно. Важно понимать, о чём это, какие там культурные отсылки, какие смыслы заложены. Японцам, например, воспринять классический русский балет, особенно сюжетный, гораздо проще: «Лебединое озеро», «Щелкунчик», «Жизель», «Сильфида», «Корсар» — даже без знания сюжета можно разобраться. 

А нам без подготовки в театре Но — почти невозможно. Здесь речь не столько о переводе, сколько о глубоком культурном и историческом контексте. Именно он играет ключевую роль.

Что Вы планируете раскрыть в своей лекции 6 июля? На чём будет сделан акцент — на истории, визуальной стороне театра или на личных закулисных историях?

На лекции 6 июля я расскажу о японском театре как о явлении, сохранившем свои вековые традиции даже в цифровую эпоху. Недаром Японию называют заповедником театрального искусства — нигде больше в мире спектакли не играются в такой близости к своему историческому источнику, как это происходит в театрах Но, Кабуки или Бунраку.

Я расскажу об истории этих жанров и о том, как эти они пережили смену эпох, появление кино и современных технологий. Конечно, акцент будет сделан и на визуальной стороне: маски, кимоно, грим, сценография — всё это важные элементы, без которых невозможно прочувствовать специфику японского театра.

Но также я поделюсь и личными закулисными историями. Мне не раз доводилось работать переводчицей во время гастролей японских театральных трупп в России — и традиционного Кабуки, и современных коллективов. Поэтому лекция будет живой и многослойной: немного истории, немного визуальной магии и немного из того, что обычно скрыто от зрителя.

Telegram-канал Анны «О Японии со вкусом»

Альбом «Расставаясь с жизнью», выпущенный галереей японского искусства KASUGAI, объединил две серии гравюр художника Итиюсая Куниёси, посвящённые легенде о сорока семи ронинах из Ако. Одну из них на русском уже публиковали ранее, а вот тексты ко второй были переведены впервые. Эту часть работы взял на себя Фёдор Кубасов — историк-японовед и переводчик, который давно занимается старояпонскими текстами, в том числе написанными скорописью. Для Фёдора эта работа оказалась особенно личной: именно с этих гравюр когда-то началось его серьёзное погружение в японский язык.

В беседе с Городами Переводов Фёдор Кубасов рассказал о том, как он пришёл к чтению «травяного письма», с какими трудностями сталкивается переводчик в попытке передать самурайские представления о чести, любви и смерти современному читателю, и почему некоторые переводы не отпускают даже после публикации.

Как Вы присоединились к проекту KASUGAI?

Дело в том, что я сотрудничаю в качестве переводчика с различными антикварами, арт-дилерами, коллекционерами, а под час за помощью обращаются и знакомые музейные сотрудники. Просто ещё со студенческих лет я пытался овладеть различными версиями старояпонского языка — причём не только грамматикой и лексикой, но и, так сказать, палеографией: изучить архаичные формы иероглифов, а также скоропись или т. н. «травяное письмо», в наши дни не особо читабельное даже для самих японцев. Ну и отдельная история —это прочтение надписей на печатях, где традиционно используется архаичный китайский почерк «чжуань» (яп. тэн), в котором порой очень трудно опознать даже знакомые иероглифы.

Всегда думал, что это такое вот моё околопрофессиональное хобби. А навык чтения подобных текстов и надписей как раз очень востребован, в частности, в сфере экспертизы предметов искусства, поскольку надписи на старинных гравюрах, свитках, оружии, керамике и т. д. часто бывают скорописными. На этой почве у меня давно возникли очень добрые отношения, в частности, с галереей японского искусства KASUGAI, и когда галерея решила открыть для себя новые горизонты и выпустить альбом гравюр, то для прочтения ранее не переводившихся текстов привлекли меня. Поначалу я, впрочем, даже не знал, что из всего этого получится целая книга.

Что Вас привлекло в этом альбоме?

Тут, на самом деле, довольно личная история. Но вначале придётся сказать пару слов о самом альбоме . В альбом включены две взаимосвязанные серии гравюр (а также ряд дополнительных листов, изданных вне серий). Одна из них представляет собой галерею портретов сорока семи знаменитых своей верностью ронинов с текстами их кратких биографий, либо какими-то анекдотами из их жизни; другая — как бы сейчас сказали, сиквел (или спин-офф) первой — посвящена уже не самим ронинам, а их жёнам, дочерям, матерям, друзьям, слугам и т.д.

Первая серия гораздо более широко известна. В частности, практически полное её собрание есть в государственном Эрмитаже, и исследование этой серии с переводом почти всех листов было осуществлено и опубликовано ещё в 90-е годы выдающимся отечественным специалистом по японскому искусству М. В. Успенским (и почти все его переводы вошли в нынешний альбом, так что я не являюсь единственным переводчиком). Это была очень красивая и недешёвая книга под названием «Самураи восточной столицы», на которую я, тогда ещё учась в средней школе, нередко заглядывался в книжном магазине, но убедить родителей купить её в те голодные годы у меня даже язык не поворачивался.

Зато будучи уже студентом Восточного факультета СПбГУ, когда я уже ясно понимал, что японский язык и культура из простого хобби станут для меня профессией и призванием, я приобрёл как-то раз эту книгу в букинистическом магазине и стал пытаться читать тексты на гравюрах, а затем сравнивать то, что понял, с русским переводом. К моему удивлению, оказалось, что я уже тогда мог в общих чертах понять, о чём в этих текстах идёт речь, так что в каком-то смысле старояпонский язык начался для меня не только с соответствующего университетского курса, но и с этой книги, с этой самой серии гравюр о мести сорока семи ронинов. Так что когда мне предложили поучаствовать в этом проекте — я не мог не почувствовать, что судьба странным образом закольцовывается.

Какой была атмосфера на презентации? Были ли в ходе обсуждения моменты, которые заставили Вас взглянуть на работу по-новому?

Дело в том, что у нас было несколько разных презентаций (конкретно я принял участие в трёх), и везде атмосфера была приподнятой и доброжелательной, но всякий раз по-новому. Выступать перед широкой аудиторией в крупном книжном магазине — это одно, а камерная презентация в галерее перед знатоками и специалистами — совсем другое. Ну и вовсе что-то третье — презентация в стенах родного факультета для студентов, кто-то из которых, быть может, найдёт себя в этой же сфере.

А вот насчёт взглянуть на работу по-новому… сколько ни силюсь, не могу такого вспомнить. В каком-то смысле, это как и с устным переводом: перевёл и забыл. Не совсем забыл, конечно, но даже перед презентацией приходилось свои же переводы перечитывать, чтобы снова войти в этот материал, поскольку сам уже живёшь в основном чем-то другим. Хотя, быть может, просто должно пройти побольше времени — тогда и можно будет что-то переосмыслить в концептуальном плане. А пока остаётся только испытывать лёгкую досаду, когда, перечитывая свой перевод, внезапно натыкаешься на какую-нибудь ошибку или неточность (увы, сколько ни проверяй текст, такое бывает...)

Вы работали с японской скорописью — это звучит как настоящий вызов. Были ли в тексте фрагменты, которые особенно удивили?

Если и были, то со скорописью они напрямую не связаны: как я говорил выше, некоторые из этих гравюр я как-то умудрялся читать ещё в студенчестве, так что скоропись там не сказать чтобы очень уж сложная (хотя всё равно практически на каждом листе встречалось одно-два места, где смысл либо оказывался не до конца ясен, либо сформулировать понятный и не режущий глаз русский перевод получается далеко не сразу, а порой и не получается вовсе). Что же касается сюжетов — то порой удивиться есть чему. Так, героиня одной из гравюр готова пожертвовать жизнью своего малолетнего сына ради далеко не очевидных для современного человека представлений о чести. Ещё мы там встречаем престарелых матерей, совершающих самоубийство, чтобы необходимость заботы о матери не мешала её взрослому сыну богатырствовать.

Из забавных эпизодов в ходе самой работы был случай, когда в коллекции, ставшей основой для альбома, оказался лист с изображением, идентичным имеющемуся в эрмитажной коллекции, но текст гравюры внезапно оказался существенно иным. Мы этого поначалу даже не заметили и рассчитывали поместить в книгу уже имеющийся русский перевод Успенского, а когда оказалось, что текст разный — пришлось мне переводить одной гравюрой больше.

Какие смыслы из японского культурного контекста особенно трудно передать русскоязычному читателю?

Отвечая на предыдущий вопрос, я уже коснулся специфических паттернов поведения самурайских матерей. Вообще, разного рода самоубийств в текстах очень много, и мотивация их порой кажется современному читателю (и не только русскоязычному) не вполне обоснованной.

Кроме того, можно упомянуть о жене предводителя ронинов, которая не только терпит разнообразные чудачества мужа, притворяющегося кутилой, чтобы ввести вражеских шпионов в заблуждение, но и даже посылает подарки гейше, которую муж посещает. Это очень характерно японская история: у мужчины может быть жена как крепкий тыл и соратник для совместного ведения хозяйства, а наряду с ней — любовница для плотских утех и гейша (либо её более современный аналог — хостесс), с которой можно поговорить по душам и пожаловаться на жизнь. И вполне нормально, что гейша или хостесс упаковывает изрядно выпившего мужчину в такси, а на другом конце пути его принимает жена, относящаяся к такому делу с пониманием (разумеется, не у всех дела обстоят именно так, но ничего из ряда вон выходящего в подобной ситуации нет...)

Что для Вас было самым ценным в этой работе — как для японоведа, как для переводчика?

Наверное, это был для меня первый большой переводческий проект, обращённый к более-менее широкой читательской аудитории. Мои переводы надписей на антикварных предметах обычно не идут дальше конкретных коллекционеров. Примерно так же бывает с текстами, которые мне порой приходится переводить для заказчиков, практикующих традиционные японские искусства (прежде всего, боевые): обычно такой перевод остаётся достоянием заказчика и узкого круга его соратников и учеников.

Тут всё-таки ситуация иная, и выход альбома, насколько я могу судить, стал своего рода событием. Это очень приятно, и не менее приятно было работать со всеми теми, кто поучаствовал в появлении альбома — авторами статей, редакторами, издателями. Для меня большая честь работать с этими людьми, а тем более печататься под одной обложкой с крупнейшими в нашей стране специалистами по японской культуре. Я почувствовал себя настоящим жителем культурной столицы — одним из тех, кто не просто живёт своими повседневными делами, а делает некоторый посильный вклад в культурный фон.

Для городов-культурных центров, таких как Петербург, Москва и др. это очень важно: вот здесь редкое место в городе, где готовят и подают аутентичную корейскую кухню, а вот здесь учат уникальным африканским танцам, а этажом выше живёт коллекционер старинных пластинок и знаток русского дореволюционного романса и готовит книгу по этой теме, а через улицу преподают уникальную школу японских боевых искусств, которую в самой Японии практикует всего пара дюжин человек… Ну а вот в соседнем уголке группа узких специалистов издала альбом японской гравюры с комментированным переводом и рядом глубоких пояснительных статей. И современники, сограждане, живущие в этом пёстром культурном контексте, могут сами найти то, что им по душе, и это очень здорово.

*На фото — Фёдор Кубасов на презентации альбома в магазине «Подписные издания»

Анна Рева — востоковед, переводчик с японского, сопровождавшая как японских министров, так и российских губернаторов, основатель онлайн-школы «Икигаи». Её проект «О Японии со вкусом» —  не просто о культуре, а о глубоком уважении, любви и внимательном взгляде на японские традиции и реалии. 

6 июля в музее «Келломяки-Комарово» Анна прочитает открытую лекцию, посвящённую японскому театру — явлению одновременно древнему и до сих пор живому. Города Переводов поговорили с ней о том, почему театр стал важной частью её профессионального и личного пути, какие сложности подстерегают переводчика за кулисами Кабуки и чем спектакли театра Но могут удивить даже подготовленного зрителя.

Ваш проект «О Японии со вкусом» — не просто о культуре, но о её глубоком понимании. Как театр стал одной из важных тем, которые Вы освещаете?

Здесь, конечно, огромное значение имеет моя личная история, потому что в околотеатральных проектах соединились две мои большие страсти — театр и японский язык. Переводческая работа связана с японским языком, а театральная — с моей семьёй и детством. 

Я театральный ребёнок. Я выросла за кулисами театра имени Комиссаржевской, где с момента окончания Театрального института на Моховой и до последнего дня служил мой папа. Поэтому, естественно, когда меня не с кем было оставить, папа брал меня с собой на работу. Спектакли заканчивались поздно и я часто засыпала на полках реквизиторского цеха или на диванчике в папиной гримёрке. До сих пор Театр Комиссаржевской — это огромная и важная часть моей жизни. У меня много друзей оттуда.

А мои бабушка и дедушка — народные артисты РСФСР. Дедушка снимался ещё у Эйзенштейна, а бабушка царила на сцене Александринского театра. 

Поэтому всё, что связано с театром, — это моё родное и любимое. Когда в театральных проектах требовался перевод с японского, я чувствовала себя как рыба в воде. И лекция, посвящённая японскому театру, появилась не случайно.

В Петербурге есть замечательный проект «Театральная вешалка» Георгия Цицишвили. Мы давно знакомы, и он попросил меня сделать анализ спектакля, поставленного японским режиссёром Мотои Миурой в БДТ по «Преступлению и наказанию» Достоевского. Спектакль настолько своеобразный, не всегда понятный даже искушённому театралу, что нужен был японоведческий комментарий.

Мне посчастливилось работать с Мотои Миурой, правда, не в качестве переводчицы во время постановки, а раньше — когда Андрей Могучий пригласил его, своего давнего друга, провести режиссёрскую лабораторию для студентов. В течение почти двух недель я переводила на этой лаборатории. Это было невероятно интересно: Мотои Миура рассказывал о своём творческом пути, методе, опыте. И когда я потом посмотрела спектакль «Преступление и наказание», мне было многое понятно и близко — и я могла этим поделиться. Но просто анализа спектакля было недостаточно. Нужно было рассказать зрителям, «откуда ноги растут»: о театре Но, о Кабуки — чтобы они поняли многослойность спектакля и его культурные отсылки. Только тогда становилось ясно, почему он был поставлен именно так и какие японские театральные традиции в нём отразились.

Вы не раз работали переводчицей во время гастролей театра Кабуки и других японских трупп в России. С какими трудностями сталкивается переводчик в такой специфической сфере, как театральное искусство?

Опять же повторю предыдущий ответ: мне не было трудно, я в театре как рыба в воде. Я знала все названия театральных помещений, осветительных приборов, понимала, кто за что отвечает: костюмеры, пастижёры, реквизиторы, у кого ключи от гримёрок… У меня мощный театральный бэкграунд, поэтому мне было совсем несложно.

А вот моим переводчикам, которые были в театре только как зрители и ни разу не были за кулисами, приходилось тяжело. 

На гастролях кабуки работало шесть переводчиков, и моим коллегам было сложно не из-за лексики — любую лексику можно выучить за пару дней. Сложность была в ориентации: японцы могли задать конкретный вопрос — где что лежит, куда идти, кто за что отвечает — и нужно было быстро понять ситуацию. Это не столько вопрос языка, сколько контекста.

Как мне, например, тяжело было переводить на заводах — я не имею отношения к производству, мне сложно сразу сориентироваться. Так же и в театре: без знания закулисной жизни переводить трудно.

Что касается более творческих переводов — например, когда приезжал современный японский балет Noism, я переводила на пресс-конференциях, — вот это было действительно сложно. Собирались знатоки балета, журналисты из профессиональных изданий. Они задавали японскому режиссёру-постановщику тонкие, философские вопросы: что Вы хотели сказать той или иной сценой, к чему отсылает тот или иной образ. Это были неожиданные, многослойные вопросы, и к ним невозможно было подготовиться. Требовалось не только знание японского, но и глубокое понимание балета. И хотя я часто переводила на балетных мастер-классах, в том числе в Вагановке, эти пресс-конференции были для меня даже сложнее, чем переводы в театре на репетициях. 

Чем отличается восприятие японского театра российским зрителем от восприятия японским? И какова здесь роль переводчика?

Если говорить о традиционных японских жанрах — Но, Кабуки, Бунраку — то неподготовленному российскому зрителю будет тяжело. Кабуки — жанр яркий, музыкальный, с песнями и танцами, он проще для восприятия. А театр Но без подготовки понять практически невозможно. Не боюсь преувеличить, но через пять минут просмотра уже «взрывается мозг». Буквально вчера моя ученица, давно живущая в Японии, с отличным знанием языка и университетским образованием, впервые попала на спектакль театра Но — и не выдержала, ушла. Это очень специфическое искусство, требующее огромной подготовки. Можно сравнить с органным концертом для человека, далёкого от классической музыки. Если на оркестровом концерте интересно наблюдать за музыкантами, то на концерте органной музыки — только за органом. 

Театр Но требует знания не только сюжета, но и языка жестов, масок, костюмов, символики предметов, специфической музыки, манеры речи. Даже японцам он даётся с трудом — а иностранцам и подавно.

Кабуки, как я уже говорила, проще. Но и там желательно знать сюжет. Причём дело даже не в переводе: пьес в театре Но — ограниченное число, около 250, и новых не пишется. Есть переводы, но это тот случай, когда сам текст — треть, а остальное — комментарии переводчика, историка, литературоведа. Потому что просто перевести слова — недостаточно. Важно понимать, о чём это, какие там культурные отсылки, какие смыслы заложены. Японцам, например, воспринять классический русский балет, особенно сюжетный, гораздо проще: «Лебединое озеро», «Щелкунчик», «Жизель», «Сильфида», «Корсар» — даже без знания сюжета можно разобраться. 

А нам без подготовки в театре Но — почти невозможно. Здесь речь не столько о переводе, сколько о глубоком культурном и историческом контексте. Именно он играет ключевую роль.

Что Вы планируете раскрыть в своей лекции 6 июля? На чём будет сделан акцент — на истории, визуальной стороне театра или на личных закулисных историях?

На лекции 6 июля я расскажу о японском театре как о явлении, сохранившем свои вековые традиции даже в цифровую эпоху. Недаром Японию называют заповедником театрального искусства — нигде больше в мире спектакли не играются в такой близости к своему историческому источнику, как это происходит в театрах Но, Кабуки или Бунраку.

Я расскажу об истории этих жанров и о том, как эти они пережили смену эпох, появление кино и современных технологий. Конечно, акцент будет сделан и на визуальной стороне: маски, кимоно, грим, сценография — всё это важные элементы, без которых невозможно прочувствовать специфику японского театра.

Но также я поделюсь и личными закулисными историями. Мне не раз доводилось работать переводчицей во время гастролей японских театральных трупп в России — и традиционного Кабуки, и современных коллективов. Поэтому лекция будет живой и многослойной: немного истории, немного визуальной магии и немного из того, что обычно скрыто от зрителя.

Telegram-канал Анны «О Японии со вкусом» 

Московский международный кинофестиваль — одно из старейших кинособытий мира, равное по статусу Берлину, Каннам и Венеции. В этом году на его экранах — около 200 фильмов из 50 стран, а в центре событий оказался документальный фильм из Китая «Тётушка Ху и её райский сад», удостоенный «Серебряного Святого Георгия».

Именно с командой этого фильма работала переводчица Ирина Юдаева — полиглот, преподаватель японского языка, фансабер и волонтёр, посвятившая фестивалю уже не один год.

В этом интервью Ирина рассказывает о закулисье кинофестиваля, работе с гостями, которые не говорят ни по-русски, ни по-английски, и о том, почему китайский язык для неё — сложная любовь.

Как Вы присоединились к Кинофестивалю? Это Ваше первое участие или уже был подобный опыт?

Так как я репетитор японского, а моё хобби – фансаб с китайского, я фактически живу онлайн. Поэтому когда есть возможность пообщаться и познакомиться с интересными носителями «моих» языков, я с удовольствием принимаю участие в оффлайн-мероприятиях как волонтёр.

Моё первое волонтёрство на ММКФ было десять лет назад, тогда я волонтёрила с японским. С одной девушкой из японской делегации, которая тогда приезжала, мы до сих пор поддерживаем связь. А два года назад всем, кто волонтёрил в прошлые годы, пришла рассылка. Я снова заполнила анкету и волонтёрила уже с китайским. В этом году тоже был китайский.

В чём заключалась Ваша работа как переводчика сопровождения? С кем именно работали, и что входило в задачи?

Переводчик сопровождения отвечает за то, чтобы гостю было интересно в Москве, чтобы он вовремя попадал на все свои мероприятия и по возможности не сталкивался с мелкими проблемами, которые сложно разрешить иностранцу, но крайне просто человеку, который говорит по-русски и живёт здесь. То есть мы помогаем добраться до мест, которые интересны гостю, переводим для него в отеле, ресторане, музее. Да и сами рассказываем что-то интересное о городе. Но при этом не обязательно быть гидом. Важно быть на связи с организаторами и оперативно решать любые возникающие форс-мажоры. Потому что главная задача переводчика сопровождения – чтобы гость вовремя оказался на пресс-конференции и вовремя пришёл на показ.

Со мной уже дважды возникала ситуация, когда гость совсем не говорит по-английски. Из-за этого организаторам было сложно объяснить ему дальнейшие действия, которые от него ожидают. Поэтому меня дополнительно приглашали сопровождать победителей фестиваля на красной дорожке и вручении. В таком случае нужно постоянно быть рядом с гостем и переводить ему, что происходит на сцене, куда и когда идти, что там нужно будет сделать. Тут уже желательны хотя бы базовые навыки шушутажа.

В этом году мне дали фильм «Тётушка Ху и её райский сад» режиссера Пань Чжици. Фильм очень глубокий и интересный, и не зря он получил награду. А сам режиссёр – очень близкий к простым людям человек. Самым необычным моментом в волонтёрской работе в этом году стала история с его возвращением. После показов режиссёр уже улетел, но накануне красной дорожки нужно было срочно с ним связаться и пригласить его обратно в Москву. Из-за того что его телефон не принимал зарубежные звонки, дозвониться удалось только через меня. В этот момент я прямо почувствовала, что всё не зря. :)

Какие особенности есть у сопровождения гостей на кинофестивале по сравнению с другими событиями?

Я бы не сказала, что сопровождение на кинофестивале сильно отличается от сопровождения на других мероприятиях. Сопровождение – это всегда помощь конкретному человеку или группе людей, и тут все больше зависит не от мероприятия, а от гостей, их характера и количества. Разве что у ММКФ масштаб мероприятия довольно большой, и в результате нужно поддерживать связь с большим количеством организаторов одновременно.

Запомнились ли какие-то особенные встречи, неожиданные ситуации или просто тёплые моменты из этой работы?

В этом году на церемонии закрытия я совершенно случайно столкнулась со своим преподавателем с курсов «Арткино» Сергеем Викторовичем Тютиным (эти курсы больше не существуют, но на их основе возник Всероссийский фестиваль авторского короткометражного кино). Мы с Сергеем Викторовичем не виделись уже лет 15, и было радостно вот так встретиться.

Неожиданных ситуаций было много, но именно для того, чтобы из них быстро выходить, и существует переводчик сопровождения. Поэтому они и не слишком запоминаются – это рабочие моменты.

Вы работаете и с китайским, и с японским языком. Чем отличается Ваша работа в этих двух языковых парах — не только лингвистически, но и по ощущениям?

У меня совершенно разные отношения с японским и с китайским. С японским у нас любовь, и поэтому я с ним работаю и стараюсь бережно донести его для тех, кому он интересен. А с китайским у меня практически абьюзивные отношения – учу, страдаю, но не бросаю. Поэтому китайский я оставила только как хобби – перевожу субтитры для российского фандома моего любимого китайского актёра и певца – Лю Юйнина.

Есть ли у Вас любимые фильмы или режиссёры из Китая или Японии, за которыми Вы особенно следите?

Я бы так не сказала. Из китайских режиссёров я слежу за работами Дэн Кэ – он снимает сериалы. Среди японских режиссёров я очень жду следующую работу Такаси Миике, но это тоже довольно специфичный режиссёр.

*На фото — Ирина на ММКФ с наградой «Серебряного Святого Георгия». Когда переводчик сопровождения для режиссера — это не только мост между культурами, но и оператор, и модель для выстраивания кадра :)

Мария Родионова изучает перевод в Пекинском университете иностранных языков, который часто дает своим студентам возможность испытать себя в качестве синхронного переводчика. Для этого создаётся приближенная к естественной обстановка: переводческая кабина, запись форума на главном экране большого конференц-зала.

В декабре Мария приняла участие в практике и подробно рассказала Городам Переводов об особенностях проведения в университете подобных мероприятий и своем первом опыте синхронного перевода:

«Я учусь в Пекинском университете иностранных языков, который славится своим переводческим факультетом. Так что здесь часто проводят различные «тренировки» для студентов, чтобы они могли попробовать себя в роли настоящих переводчиков. Мне предложили поучаствовать в пробном синхронном переводе, и я, конечно же, согласилась.

Синхронным переводом я никогда не занималась. В следующем семестре у меня будет такая пара, но мне очень хотелось попробовать свои силы заранее. Мне всегда этот вид перевода казался чем-то фантастическим.

После подачи заявки всех желающих добавили в общую беседу, где сначала поделили по языкам, а потом – по группам 2-6 человек. Затем нам озвучили тему (трехсторонний форум Китай-Япония-Южная Корея) и в течение недели высылали материалы для подготовки (презентации спикеров и план форума). Также я сама дополнительно искала информацию и составляла глоссарий.

Все было организовано максимально похоже на настоящее мероприятие. Мы сидели в переводческой кабинке, а на главном экране в конференц-зале шла запись форума.

Наша группа из 4 человек переводила с китайского на русский (каждый по 10 минут, и потом сменялись). Всего мероприятие длилось 2 часа. Первый раз я, конечно, сильно не поспевала, и спасал только подготовленный заранее материал. Иногда приходилось додумывать мысль на ходу. К счастью, тема форума была не самой сложной (культурный обмен в сфере спорта), и часто можно было догадаться, о чем пойдет речь. Под конец я стала переводить намного увереннее и даже быстрее соображать.

Одновременно слушать и говорить честно очень сложно. Но после мероприятия появилось осознание того, что синхронный перевод – тоже навык, и его можно натренировать. Считаю свой первый опыт максимально приятным, потому что у меня была поддержка друзей (и возможность совершить ошибку). Не знаю, буду ли развиваться в этой сфере всерьез, однако это уже не кажется мне чем-то невозможным. Посмотрим, что принесет мне следующий семестр и дальнейшее погружение в устный перевод».

Про переводческие будни и учебу в Китае читайте в группе Марии во Вконтакте.

Недавно издательство Flipsiders выпустило культовый фанатский сиквел аниме «Евангелион» на русском языке. Переводчик Дмитрий Чирцов поделился с Городами подробностями проекта, а также рассказал о том, с какими трудностями пришлось столкнуться во время работы:

«Евангелион – это всемирно известная франшиза, а манга, над которой велась работа, является хотя и фанатской, но тем не менее признанной работой, которая прошла проверку временем. Сам я о манге никогда не слышал, но мне, безусловно, было очень интересно приложить руку к настолько почитаемой в сообществе истории. 
 
Изначально ко мне обратились за переводом не самой манги, а комментариев к ней. Это достаточно внушительный трактат на несколько десятков страниц с разъяснением основных событий манги. Евангелион всегда славился глубиной и запутанностью, фанаты вот уже три десятка лет сшибаются лбами, разбирая те или иные хитросплетения сюжета. Наша манга здесь совсем не помогает – вмешиваясь в оригинальные события, она ещё сильнее всё запутывает. Настолько, что даже самим японцам потребовались пояснения, и авторы решили выпустить дополнение в виде комментариев к сюжету. Поэтому главной трудностью стал тот факт, что с франшизой я знаком лишь по аниме-сериалу, да и тот я смотрел почти десять лет назад. К счастью, большая франшиза означает и наличие объёмной фанатской энциклопедии, в тщательное изучение которой я и погрузился во время работы. Благодаря этому удалось восполнить недостаток знаний и перевести всё максимально корректно. В дальнейшем меня попросили сверить существующий перевод самого комикса с японским оригиналом, но по сравнению с переводом комментариев это было словно лёгкая прогулка. 
 
Результатом я более чем доволен, особенно учитывая условия, в которых проект вышел в свет. За ним ведь стоит не большое издательство, а собрание профессионалов-энтузиастов, готовых трудиться за сравнительно небольшие деньги. Просто ради того, чтобы создать качественный продукт. И, самое главное, приятно, что народ не чурается поддерживать подобный качественный продукт рублём. Желаю удачи Льву и его издательству, а также с удовольствием приму участие в будущих проектах, если для меня там найдётся место».

В Петербургской Библиотеке №5 часто проходят встречи, посвященные языкам со всего света. Библиотекарь Оксана Ильичева рассказала подробнее Городам об одном из предстоящих вечеров — «Влюбиться в японский за 60 минут»:

«Библиотека №5 Василеостровского района г. Санкт-Петербург организует лингвистические свидания, чтобы помочь в выборе иностранного языка для изучения. 24 марта в 18.30 состоится встреча, посвящённая японскому языку, где пойдёт речь о японском алфавите, уникальных особенностях японского мировосприятия и фундаментальных искусствах Японии.

Спикерами мероприятия станут Ольга Чуракова, переводчик, лингвист, руководитель проектов в бюро переводов, и Михаил Усов, реконструктор, инструктор Киокушинкай Карате. На «свидании» спикеры поделятся собственным опытом изучения японского языка и культуры, особенностями в практике и работе с переводами.»

 Зарегистрироваться на встречу можно по ссылке.